А прошлое кажется сном

Теплоход плывет вниз по Енисею в город Игарку. Его пассажиры – это те, кто в 1930-х – 1940-х годах был репрессирован, сослан сюда и прожил здесь какую-то часть своей жизни. Те, кто выжил, полвека спустя, хотят вернуться в собственное прошлое. Сейчас на пароходе весело. Льется песня про «…все пройдет, и печаль и радость». Бывшие «зеки» и «спецпереселенцы» отдыхают в шезлонгах на палубе, вечерами танцуют там же под оркестр, поют под гармошку – и спокойно, без надрыва вспоминают уничтоженную, скомканную юность. Тогда одних записали в кулаки, других – в шпионы, и всех скопом отправили в Игарку, почти на край света. И хотя это прошлое кажется сном, им от него никуда не деться…

Фильм также находится в каталогах:

ФЕСТИВАЛИ И ПРЕМИИ

  • 1988 Премия «Ника»
    За лучший неигровой фильм

ПУБЛИКАЦИИ

  • В фильме Сергея Мирошниченко «А прошлое кажется сном…» корабль плывет по Енисею в малый сибирский город Игарка. Это спецпутешествие затеяно для тех, кто в 1930-х — 1940-х гг. был репрессирован, сослан сюда и прожил здесь свои десять и больше лет. Для тех, кто выжил и теперь, полвека спустя, хочет вернуться в собственное прошлое, которое хоть и кажется сном, а только никуда от ...
    В фильме Сергея Мирошниченко «А прошлое кажется сном…» корабль плывет по Енисею в малый сибирский город Игарка. Это спецпутешествие затеяно для тех, кто в 1930-х — 1940-х гг. был репрессирован, сослан сюда и прожил здесь свои десять и больше лет. Для тех, кто выжил и теперь, полвека спустя, хочет вернуться в собственное прошлое, которое хоть и кажется сном, а только никуда от него не денешься.

    Сейчас на пароходе весело. Льется песня про "все пройдет, и печаль и радость". Днем бывшие переселенцы отдыхают в шезлонгах на палубе, вечерами танцуют там же под оркестр, поют под гармошку — и спокойно, без надрыва вспоминают уничтоженную, скомканную юность. Когда одних в кулаки записали, других — в шпионы, и всех скопом отправили в Игарку, почти на край света.

    Мирошниченко не столько всматривается в лица, сколько вслушивается в слова. В рассказ пожилой женщины о том, как "пригнали нас на пристань, поместили на пароход. Потом начался проливной дождь, мать нас клеенками прикрывала. Поместили нас в сарае. Сарай укрыло толстым слоем снега — не так холодно было. Но одежду отдирали от досок". Или другой женщины: "Мы получили письмо из Красноярска от отца. На конверте был адрес лагеря. Я приехала туда. Зашел высокий скелет. Скелет, обтянутый кожей. Это был мой отец. Когда я дала ему есть, и он начал есть жадно, врач закричал: не давайте — умрет. И вещи не давайте — отберут". Или — голос Виктора Астафьева, кровно связанного с теми же местами и такими же судьбами. Вот он стоит у бедной могильной плиты — под ней похоронена жена деда. У нее, ссыльной, на руках было шестеро детей — один свой и пять приемных. Астафьев говорит не только и не прежде всего о себе. Он — о перебитом хребте русского народа, об изничтоженном крестьянстве и о том, что остались теперь одни полуфабричные, не способные землю прочувствовать, пашню поднять.

    Остались и те, кто даже с некоторой гордостью вспоминает об Иосифе Сталине, чей музей ссыльного революционера устроили здесь же, в Туруханском крае. В этой избенке он жил, читал марксов "Капитал", делал выписки. Ходил на танцы, с народом общался. А когда началась борьба с культом — пришли люди, все разрушили, сбросили в Енисей статую-великан. "Но не жители, не жители", — спешат уверить местные, в то время как на пароходе молодая компания распевает под гитару: "Товарищ Сталин, вы большой ученый".

    Мирошниченко слышит и тех и других. А смысловое ударение ставит на своем коротком разговоре с пожилой крестьянкой, которую встречает по дороге к церкви. Церковь разорена, одни побитые стены стоят. "Это Бог нам дал за грехи наши", — убеждена крестьянка. "Да какие же ваши грехи?" — недоумевает за кадром автор. "Ну, как же. Один Бог свят, а мы все грешники. Прости им, Господи, они все разорили, не ведали, что творили. А теперь сердца стали голые. Теперь поклоняемся телолюбию. И одеты, и едим, а все ненавистничаем. Обезумели".

    Хроника в этом фильме черно-белая. Житье-бытье на пересекающем Сибирь пароходе — вирированное. В цвете лишь природа. Берега за бортом. Могучие скалы с коричневыми морщинами и густым зеленым покровом. Ослепительные закаты. Белые-белые чайки над синей-синей рекой. Как знак божьей любви к человеку, обещание ему жизни, такой природы достойной. Об этом писал Антон Чехов в "Степи", об этом сделал Мирошниченко свой фильм — простой, не пустословный житейский рассказ, документирующий не только страдания уничтожаемого народа, но и его, народа, способность возвыситься над собственными муками и понять чужую вину как свою.

    Людмила ДОНЕЦ. Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. V. СПб, Сеанс, 2004

ПАРТНЕРЫ


                     


Яндекс.Метрика