Роман Кармен (1906-1978)

режиссер, оператор документального кино

Родился 16 ноября 1906 г. в Одессе в семье известного писателя Лазаря Кармена.
В 1923-1930 гг. работал фотокорреспондентом журнала «Огонек». В 1932 г. окончил операторский факультет ВГИКа. 
С 1930 г. работал на  Московской студии кинохроники (ныне — РЦСДФ). 
Во время Великой Отечественной войны был руководителем фронтовых групп, фронтовым оператором. 
С 1960 г. вел мастерскую режиссеров-документалистов во ВГИКе, зав. кафедрой документального кино, профессор (1970).
Автор ряда книг о документальном кинорепортаже. Заслуженный деятель искусств Азербайджанской ССР (1959). Народный артист СССР (1971). Герой Социалистического Труда (1975).
Умер 28 апреля 1978 г.

Избранная фильмография

  • Москва, 1927 (оператор)
  • Фабрика-кухня, 1930
  • Негр Робинсон - член Моссовета, 1934
  • Отчет Анны Масоновой, 1934
  • Салют пионерам Испании, 1936
  • Китай в борьбе, 1939
  • День нового мира, 1940 (совм. с М.Слуцким)
  • В Китае, 1941
  • Разгром немецких войск под Москвой, 1942 (оператор)
  • 25-й Октябрь, 1943
  • Ленинград, 1947 (совм. с Е. Учителем)
  • Суд народов, 1947
  • Советский Туркменистан, 1950
  • Советская Грузия, 1951
  • Повесть о нефтяниках Каспия, 1953
  • Вьетнам, 1954
  • Широка страна моя, 1958
  • Покорители моря, 1959
  • Утро Индии, 1959
  • Куба сегодня, 1960
  • Пылающий остров, 1961
  • Государство - это мы, 1962
  • Великая Отечественная, 1965
  • Гренада, Гренада, Гренада моя, 1967
  • Товарищ Берлин, 1969
  • Чили - время борьбы, время тревог, 1973
  • Камарадос. Товарищ, 1974
  • Сердце Корвалана, 1975
  • Великая Отечественная (или Неизвестная война), 1979 (документальный сериал; художественный руководитель)
  • Ленинград в борьбе, 1943 (совм. с В. Соловцовым, Е. Учитилем)
  • Москва - Кара-кум - Москва, 1930 (совм. с Э.Тиссе, М. Гоморовым)

ФЕСТИВАЛИ И ПРЕМИИ

  • 1942 Сталинская премия
    «День нового мира» (1940)


    1943 Сталинская премия
    «Ленинград в борьбе» (1943)

    1947 Сталинская премия
    «Суд народов» (1947)

    1952 Сталинская премия
    «Советский Турменистан» (1950)

    1960 Ленинская премия
    «Покорители моря» (1959)

    1960 Ленинская премия
    «Повесть о нефтяниках Каспия» (1953)

    1968 МКФ неигрового и анимационного кино в Лейпциге
    Главный приз «Гренада, Гренада, Гренада моя...» (1967 )

    1969 Национальная премия ГДР
    «Товарищ Берлин» (1969)

    1969 Национальная премия ГДР
    «Товарищ Берлин» (1969)

    1969 МКФ неигрового и анимационного кино в Лейпциге
    Специальный приз «Товарищ Берлин» (1969)

    1973 МКФ неигрового и анимационного кино в Лейпциге
    «Чили — время борьбы, время тревог» (1973)

    1974 МКФ неигрового и анимационного кино в Лейпциге
    «Камарадос. Товарищ»  (1974)

    1975 Государственная премия СССР
     Камарадос. Товарищ» (1974)

    1975 Государственная премия СССР
    «Чили — время борьбы, время тревог» (1973)

    1975 Государственная премия СССР
    «Пылающий континент»  (1973)

    1976 МКФ к/м фильмов в Оберхаузене
    «Сердце Корвалана» (1975)

    1976 ВКФ (Всесоюзный кинофестиваль)
    Главный приз «Сердце Корвалана» (1975)

    1979 МКФ неигрового и анимационного кино в Лейпциге
    Главный приз «Великая Отечественная...» (1979)

    1980 Ленинская премия
    «Великая Отечественная...» (1979)

ПУБЛИКАЦИИ

  • Кармен получил известность прежде всего как мастер международного политического репортажа, тонкий аналитик событий международной жизни, участник развернувшейся в мире меняющей формы, но непрекращающейся идеологической борьбы. […] На этот путь Кармен вступил в 1936 году, когда поехал в Испанию. Вместе с документалистом Йорисом Ивенсом и Эрнестом Хемингуэем он вошел в семью боровшихся за республику интернациональных бригад. Его оружием была кинокамера. […] Кармен снимает для «Огонька» и других журналов приметы нового быта, жизнь послереволюционной Москвы. ...

    Кармен получил известность прежде всего как мастер международного политического репортажа, тонкий аналитик событий международной жизни, участник развернувшейся в мире меняющей формы, но непрекращающейся идеологической борьбы. […]

    На этот путь Кармен вступил в 1936 году, когда поехал в Испанию. Вместе с документалистом Йорисом Ивенсом и Эрнестом Хемингуэем он вошел в семью боровшихся за республику интернациональных бригад. Его оружием была кинокамера. […]

    Кармен снимает для «Огонька» и других журналов приметы нового быта, жизнь послереволюционной Москвы. Его внимание привлекает прежде всего человек. В объектив его камеры попадают писатели Максим Горький, Михаил Пришвин, Алексей Толстой.

    Профессия фотокорреспондента выработала у Кармена ряд ценных качеств и навыков, необходимых оператору-хроникеру: остроту реакций, умение быстро ориентироваться в сложной жизненной обстановке, высокое мастерство съемки.

     В 1930 году Р. Кармен совместно с документалистами М. Слуцким и А. Самсоновым снял на Украине киноочерк «Фабрика-кухня», а в следующем, 1931 году вместе с оператором Г. Блюмом участвовал в создании большого экспедиционного фильма «Далеко в Азии» (режиссер В. Ерофеев). В этой последней, уже звуковой картине можно было видеть интересные репортажные сцены, снятые по пути следования экспедиции и запечатлевшие колоритный быт восточных окраин СССР («звуковой фон» восточного базара, психологизированные портреты людей, эпизод преодоления бездорожья и др.).

    Большой удачей молодого кинохроникера явились его первые авторские работы — сюжет для «Союзкиножурнала» о пуске Косогорской домны (1932), киноочерк «Отчет Анны Масоновой» (1934). С них, собственно, и начинается самостоятельный и оригинальный путь этого большого мастера в кинематографе.

    Уже тогда, в начале тридцатых годов, Р. Кармен снимает и монтирует творчески ярко, изобретательно, ищет новые драматургические решения.

    Тема сюжета, посвященного такому факту, как пуск новой доменной печи, сама по себе не была чем-то исключительным для документального кино тех лет. […]

    Новаторским, необычным был не только новый взгляд кинопублициста на событие, но и композиционное построение сюжета. До этого событие в киноинформации чаще всего обозревалось (выработался даже определенный набор шаблонных планов), а не показывалось в его подлинном драматизме. У Кармена с развитием действия растет драматическая напряженность эпизода. […]

     В том же художественном ключе решался киноочерк «Отчет Анны Масоновой» — с той лишь разницей, что теперь оператор рассматривал событие, сконцентрировав свое внимание главным образом на одном человеке. […]

     В те же годы Кармен снимает киноочерк «Негр Робинсон — депутат Моссовета» (1933), очерк о стахановце Иване Гудове, участвует в съемках автопробега по труднейшему маршруту Москва — Каракумы — Москва, ведет репортажи встречи челюскинцев, приезда героя болгарского народа Георгия Димитрова в СССР после лейпцигского процесса, эпопеи ледокола «Седов». Его привлекают события международной жизни, люди, вызывающие большой общественный интерес. Сфера его профессиональной деятельности расширяется, обогащается удачными работами в области кинорежиссуры. Эти черты с особенной яркостью проявятся впоследствии как в собственных картинах Р. Кармена, так и в фильмах, снятых им совместно с другими документалистами.[…]

    Заметное место в политической экранной публицистике, ее развитии и становлении в международных масштабах занимают репортажи Романа Кармена и Бориса Макасеева с фронтов гражданской войны в Испании. Документалисты запечатлели образы бойцов — защитников республики. […]

    Процесс экранного освоения нового жизненного материала протекал, таким образом, в кинопублицистике тридцатых годов прежде всего через усложнение социального и эстетического анализа, индивидуализацию личности. […]

    Фильм «День нового мира» оказался одним из последних произведений советской кинопублицистики мирного времени. Приближался июнь 1941 года, приближалась война. […]

    С первых дней войны десятки кинооператоров хроники выехали на фронт. […]

    Кармен снимает трудные дороги отступления, трагические приметы ленинградской блокады, первую победу советского оружия под Москвой. Ни одно из крупных сражений тех лет не обходится без его участия, без его зоркой, точной камеры. Маршруты его передвижения в те годы охватили важнейшие вехи войны.

     В начале 1942 года вышел на экран фильм режиссеров Л. Варламова и И. Копалина «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой», в съемках которого принимал участие Р. Кармен. Это было знаменательным, крупным событием в истории советской кинопублицистики. Документальное произведение впервые в мире по?лучило высшую награду в США — «Оскар». […]

    Роман Кармен снимает идущих в атаку советских воинов, виселицы в Волоколамске, на которых погибли советские патриоты, боровшиеся в тылу врага, снимает радость первых побед, допрос фельдмаршала Паулюса, взятого в плен в развалинах Сталинграда, штурм Берлина. […]

    Кармен расширил и обогатил к этому времени свой режиссерский опыт. Он строит повествование масштабно, вскрывает движение общественных явлений, выявляет их причины, сопоставляет прошлое и настоящее, философски истолковывает события. Его фильм о Нюрнбергском процессе — это и обвинительный акт нацизму, и аналитическая панорама войны, и поучительный урок для будущего.

    Кармен был одним из первых среди тех, кто поведал миру об ужасающей, скрытой за семью печатями тайне нацизма — о созданных гитлеровцами на территориях разных стран лагерях смерти. Летом 1944 года вместе с наступающими советскими войсками он вошел в Польшу, вблизи освобожденного Люблина увидел Майданек. Из его корреспонденции и фильмов люди узнали о печах и газовых камерах, о массовых нацистских «фабриках смерти». Это было больше, чем политическая сенсация. Это была акция в защиту гуманизма, во имя сохранения человеческого в человеке. И именно этой идее — идее сохранения нравственного начала жизни — была подчинена вся публицистическая работа Кармена.

     В последующие годы Кармен не раз обращается к теме войны. Вместе с писателем Сергеем Смирновым он создает в середине шестидесятых годов двухсерийный фильм «Великая Отечественная», используя в нем новые документы и живые свидетельства современников, тогда же возвращается к испанским событиям в фильме «Гренада, Гренада, Гренада моя…». […]

     В «Повести о нефтяниках Каспия», как и в «Покорителях моря» продолживших историю нефтепромыслов Каспийского моря, с блеском проявились и общая режиссерская культура Р. Кармена и присущие ему индивидуальные художественные особенности. […] главное, что, в сущности, и определило успех этих произведении,- это пристальное, заинтересованное внимание документалистов к человеку, поиски правды поведения и правды чувств, подлинной достоверности изображения.

    Фильм снимался спустя несколько лет после того, как была добыта первая нефть со дна моря. Документальных кадров тех лет сохранилось мало, и Р. Кармен вместе с операторами вынужден был заново восстановить на экране некоторые факты прошлого. […]

     В фильме «Повесть о нефтяниках Каспия» была предпринята одна из наиболее значительных в послевоенном документальном кино попыток изображения современной действительности. […]

    Важным этапом политической публицистики Р. Кармена явилась его работа над циклом фильмов, посвященных освободительной борьбе народов Латинской Америки — она заняла в его творчестве полтора десятилетия. […]

    На рубеже семидесятых-восьмидесятых годов на экранах кинотеатров и по телевидению было показано выдающееся произведение советской публицистики — двадцатисерийная киноэпопея «Великая Отечественная».

    «Великая Отечественная» создавалась совместно с американскими кинематографистами — десятками людей различных профессий — па основе незабываемой летописи войны. Но это произведение также — и прежде всего — последняя творческая работа Кармена. Он был вдохновителем, художественным руководителем этого гигантского проекта. […]

    Киноэпопея «Великая Отечественная» прошла в ряде стран мира с огромным успехом. […]

    Самой важной работой жизни этот фильм стал, безусловно, и для Романа Кармена. […]

    На протяжении жизненного пути Кармен был не только замечательным кинооператором и режиссером документального кино, но и воспитателем, педагогом. Он руководил во ВГИКе творческой мастерской. […] Роман Кармен больше всего, пожалуй, любил дерзания молодости, ее талант. И сам он оставался талантливым всегда.

    ДРОБАШЕНКО С. Роман Кармен: путь в искусстве // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • В конце 20-х годов Кармен приходит в кинохронику. Он снимает сюжет о переустройстве деревни, о социалистической индустриализации. Они содержат в себе обобщения, результаты поэтического и социального анализа. Чувствуется свой взгляд на событие, на человека — участника великого исторического процесса. Кармен осваивает специфику молодого экранного искусства, совершенствует профессиональное мастерство. Его камера — в гуще жизни, она целеустремленна, активна. Фиксирует переживания человека, проникает в его внутренний мир. Очевидна связь этих съемок Кармена с его ...

    В конце 20-х годов Кармен приходит в кинохронику. Он снимает сюжет о переустройстве деревни, о социалистической индустриализации. Они содержат в себе обобщения, результаты поэтического и социального анализа. Чувствуется свой взгляд на событие, на человека — участника великого исторического процесса. Кармен осваивает специфику молодого экранного искусства, совершенствует профессиональное мастерство. Его камера — в гуще жизни, она целеустремленна, активна. Фиксирует переживания человека, проникает в его внутренний мир.

    Очевидна связь этих съемок Кармена с его предшествующим опытом фотокорреспондента. Именно тогда Кармен выработал, воспитал в себе ряд ценных качеств и навыков, необходимых оператору-хроникеру: остроту реакции, умение быстро ориентироваться в сложной обстановке, высокое мастерство съемки. И особый, свойственный только ему, карменовский динамизм, энергичный стиль жизни.

     В 1930 году Р. Кармен совместно с документалистами М. Слуцким и А. Самсоновм снял на Украине киноочерк «Фабрика-кухня». Вскоре вместе с оператором Г. Блюмом он участвует в создании большого экспедиционного фильма «Далеко в Азии» (режиссер В. Ерофеев, 1931). В этой последней, уже звуковой картине можно было видеть интересные репортажные сцены, снятые по пути следования экспедиции и запечатлевшие колоритный быт восточных окраин СССР («звуковой фон» восточного базара, психологизированные портреты людей, напряжение и трудности в преодолении пустыни). […]

    Заметное место в политической экранной публицистике, ее развитии и становлении в международных масштабах занимают репортажи Романа Кармена и Бориса Макасеева с фронтов гражданской войны в Испании. События в Испании — это только репетиция, начало, предупреждал в своих репортажах Кармен. Над миром нависла страшная угроза близкой большой войны. […]

     В годы войны, Кармен стал первым, кто поведал миру об ужасающей, скрытой за семью печатями тайне нацизма — о созданных гитлеровцами на территориях оккупированных стран лагерях смерти. Летом 1944 года вместе с наступающими советскими войсками он вошел в Польшу, вблизи освобожденного Люблина увидел Майданек. Потрясенный, он послал об этом корреспонденцию в «Юнайтед Пресс» — и люди узнали о печах и газовых камерах, о массовых нацистских «фабриках смерти». Это было больше чем политическая сенсация. Это была акция в защиту гуманизма, во имя сохранения человеческого в человеке. И именно этой идее — сохранению нравственного начала жизни — была подчинена вся публицистическая работа Кармена. […]

    Кармену нередко приходилось рассказывать в своих фильмах о фактах, которые своевременно не были сняты. В частности, с помощью реконструкции и показал в предвоенном фильме «Седовцы», как работал в долгие полярные ночи экипаж дрейфующего во льдах ледокола, а в 1971 году для фильма «Ленинград» снял тем же методом в Мариинском дворце эпизод проводов народных ополченцев на фронт. Однако он стремился не воспроизводить факт прошлого со всеми его историческими подробностями (что уже граничило бы с инсценировкой), а воссоздавать на экране как бы общую атмосферу подлинности, способную заставить зрителя поверить в реальность происходящего, эмоционально отреагировать на нее.

    ПРОЖИКО Г. Роман Кармен. Летописцы нашего времени. Режиссеры документального кино. М., 1987.

  • В 1936 году началась гражданская война в Испании. Советское правительство откомандировало на фронт двух операторов — Бориса Макасеева и Романа Кармена. Не станем сейчас гадать, какие деликатные поручения они могли выполнять помимо прославления героической войны испанского народа, но кое-что в их непосредственной работе заслуживает самого пристального внимания. Прежде всего, их съемки разительно отличаются от кадров, снятых испанскими хроникерами. У испанцев все было просто и наивно, почти любительски, так могли бы снимать их предшественники тридцатью годами ...

    В 1936 году началась гражданская война в Испании. Советское правительство откомандировало на фронт двух операторов — Бориса Макасеева и Романа Кармена. Не станем сейчас гадать, какие деликатные поручения они могли выполнять помимо прославления героической войны испанского народа, но кое-что в их непосредственной работе заслуживает самого пристального внимания.

    Прежде всего, их съемки разительно отличаются от кадров, снятых испанскими хроникерами. У испанцев все было просто и наивно, почти любительски, так могли бы снимать их предшественники тридцатью годами ранее. А Кармен и Макасеев часто снимали предельно изощренно и детализированно, с учетом всех достижений великого советского кинематографа.

    Возьмем эпизод бомбардировки Мадрида. Вначале — площадь Кибелы в центре города, возникают детали: лапы, морды мраморных львов в скульптурной композиции. Затем говорится о налете фашистской авиации; летят бомбардировщики, на площадь падают бомбы, разбегаются люди. Снова подробности: трупы, отбитые львиные носы, искалеченные лапы… И тогда, «в ответ на зверства фашистской авиации» (не помню точно, дикторский ли это текст или титр, цитирую по памяти), разворачиваются и дают залп орудия «революционного броненосца».

    Подобная изощренность тем более удивительна, что оба оператора проявили ее во время самих съемок. Но еще больше обескураживает весь отснятый материал, в котором можно найти, например, такой кадр: мертвая девочка, зажавшая в окоченевших руках куклу. Около десяти (!) дублей этого кадра снято средними (!) планами. Представьте себе оператора-стервятника, который в течение получаса или около того нарезает круги вокруг мертвой девочки, чтобы выразительнее (!) ее снять…

    От старых документалистов и от испанки-переводчицы, которая была там, на войне, я знаю, что трупы снимал только Кармен. И теперь я начинаю догадываться, с какой целью он это делал. Да, наверняка хотел потрясти зрителей, «показать» лицо фашизма. Но прежде всего Кармен был первым в советском кино гением самопиара. После испанской поездки его удостоили звания Репортера № 1. Получив его, он приобрел и возможность переступать грань дозволенного значительно чаще, чем другие советские операторы. Так, в среде документалистов до сих пор кочует байка о том, как Кармен во время Великой Отечественной войны въехал в Волоколамск, освобожденный от фашистов. Там наши солдаты первым делом сняли с виселиц трупы казненных. Увидев это «безобразие», Кармен якобы тут же распорядился повесить трупы обратно, чтобы снять их на кинопленку. Позднее, после войны, Кармен стал монопольным обладателем невиданного административного ресурса, который позволял организовывать помпезные постановки («Повесть о нефтяниках Каспия», 1953), гонять в течение суток ради эффектного кадра тысячи французских военнопленных («Вьетнам», 1954), а главное, колесить по горячим точкам планеты, видеть и снимать то, чего нельзя было видеть и снимать другим советским документалистам. В этом смысле Кармен оказывается гораздо ближе к Лени Рифтеншталь, чем несчастный Вертов, которого в первые перестроечные годы склоняли на всех углах как «пособника режима» и олицетворение тоталитарного кинематографа.

    ДЕРЯБИН А. Судный день. Об этике документального кино, и не только // Сеанс. № 25/26. 2005.

  • До войны я знал Кармена по его картинам. Впрочем, этого не так уж мало. Почерк кинооператора есть выражение его характера. Хроникальные съемки Кармена заставляли предполагать, чтоу человека, державшего в руках киноаппарат, мужественная душа, неугомонный характер и железная выдержка в работе. Первые же личные встречи на войне подтвердили все эти предположения. На каких только дорогах мне не доводилось встречать Кармена во время войны: и на Западном фронте, и под Яссами, и на Висле, и на Одере и на площади перед рейхстагом, и в Карлсхорсте, в зале, где ...

    До войны я знал Кармена по его картинам. Впрочем, этого не так уж мало. Почерк кинооператора есть выражение его характера. Хроникальные съемки Кармена заставляли предполагать, чтоу человека, державшего в руках киноаппарат, мужественная душа, неугомонный характер и железная выдержка в работе.

    Первые же личные встречи на войне подтвердили все эти предположения. На каких только дорогах мне не доводилось встречать Кармена во время войны: и на Западном фронте, и под Яссами, и на Висле, и на Одере и на площади перед рейхстагом, и в Карлсхорсте, в зале, где подписывался акт безоговорочной капитуляции. Я видел его веселым и злым, и здоровым и больным, забинтованным, еле державшимся на ногах, но всегда и всюду снимавшим, снимавшим, невзирая на погоду, бомбежки и обстрелы.

    Кармен снимал и в снежных полях под Москвой, и в обледенелом голодном Ленинграде, и в развалинах Берлина. Четыре года он летал, ездил, ходил, ползал дорогами войны.[…]

    Но деятельность Кармена не исчерпывается тем, что он сделал в кино. Его книги свидетельствуют о том, что Роман Кармен соединяет в одном лице и «бывалого человека», необыкновенно много видевшего, и выдающегося кинематографиста, активно участвующего во многих исторических событиях, и опытного литератора.

    СИМОНОВ К. И вечный бой… // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Когда приехал Кармен, у нас уже был закончен первый вариант фильма о Ленинграде. В тот же вечер мы должны были отправиться в Смольный показать его обкому партии и Военному совету Ленинградского фронта. Поехал с нами и Р. Кармен. Мы снимали картину блокадной зимой. Заваленный снегом город был тихим, промерзшим, голодным. Не работал городской транспорт. Мы уходили на съемку пешком, загрузив заплечный мешок пленкой и аппаратом… И вот теперь материал был готов, фильм сложен. Однако этому первому ...

    Когда приехал Кармен, у нас уже был закончен первый вариант фильма о Ленинграде. В тот же вечер мы должны были отправиться в Смольный показать его обкому партии и Военному совету Ленинградского фронта. Поехал с нами и Р. Кармен.

    Мы снимали картину блокадной зимой. Заваленный снегом город был тихим, промерзшим, голодным. Не работал городской транспорт. Мы уходили на съемку пешком, загрузив заплечный мешок пленкой и аппаратом… И вот теперь материал был готов, фильм сложен. Однако этому первому варианту картины были даны поправки. И тогда секретарь Ленинградского обкома партии А. А. Жданов предложил Р. Кармену «помочь товарищам». Работа над фильмом продолжалась уже при участии Р. Кармена. Он активно включился в дело. Мы многое меняли, доснимали. Здесь я впервые увидел, как работает Кармен. Он был исключительно целеустремлен и точен. Он был напорист и неистов. Он занимался только картиной. Помню, как шли мы на студию по замерзшим улицам, по глыбам льда — весна в тот год была поздней, холодной, — шли через мосты, по которым изредка, пошатываясь, проходили одинокие пешеходы, на саночках везли трупы умерших от голода ленинградцев. В этот момент Кармена как будто ничто не касалось — ничто, кроме фильма. Мы никак не могли придумать финал. В конце концов решили оставить его «открытым» — Ленинград в осаде, Ленинград продолжает борьбу. […]

    Еще во время монтажа фильма «Ленинград в борьбе» у нас с Карменом зародилась мысль когда-нибудь еще раз вернуться к теме Ленинграда. Могу сказать, что именно наша совместная работа с Р. Карменом помогла тому, что эта тема стала впоследствии темой всей моей жизни.

    УЧИТЕЛЬ Е. В блокадном Ленинграде // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Кармен оказался первым именно в данный отрезок времени, оказался в начале, у самого истока нового этапа в развитии советского документального кино. Многое, повторяю, в «Повести о нефтяниках Каспия» было, на мой взгляд, связано с пережившими себя, но еще не изжитыми традициями. […] Кармен своим фильмом показал необходимость поиска новых возможностей. Я не думаю, что он шел к этому с заранее выверенным теоретическим расчетом. Он шел от жизненного материала. И еще — от творческой интуиции, от того, что в искусстве во все времена называлось вдохновением. Но у карменовского ...

    Кармен оказался первым именно в данный отрезок времени, оказался в начале, у самого истока нового этапа в развитии советского документального кино. Многое, повторяю, в «Повести о нефтяниках Каспия» было, на мой взгляд, связано с пережившими себя, но еще не изжитыми традициями. […] Кармен своим фильмом показал необходимость поиска новых возможностей.

    Я не думаю, что он шел к этому с заранее выверенным теоретическим расчетом.

    Он шел от жизненного материала. И еще — от творческой интуиции, от того, что в искусстве во все времена называлось вдохновением.

    Но у карменовского вдохновения был, как и у всякого художника, свой стимулятор: необыкновенное чутье на то, что надо именно сегодня. Почувствовав насущную потребность данного исторического отрезка раньше многих других, он быстрее других уходил со старта и раньше других оказывался на финише.

    Потому он и был лидером неутомимого, бесстрашного, вездесущего поколения советских хроникеров, начинавшего в конце двадцатых — начале тридцатых годов и определявшего судьбы документального кинематографа (со всеми его победами и неудачами) на протяжении нескольких последующих десятилетий.

    Но Кармен был не просто первым. Он жаждал первенства. […]

    Он всегда, с самого начала и до своего конца, оставался прежде всего репортером — поначалу фото, а потом кино. И тогда, когда занимался только съемкой, и тогда, когда занимался съемкой, и режиссурой. […]

    Кармен всегда носил с гордостью звание кинорепортера, а своими делами всегда подтверждал и утверждал гордость этого звания.

    Среди прочего звание требовало быть первым.

    Успевать раньше всех — изначально заложено в профессию репортера. Зуд хроникерской работы, который гонит репортера в разные точки земли, чтобы дать широким массам зрителей самый свежий, первостатейный материал.

    Но профессия требует и иных важнейших качеств, которые были присущи Кармену в полной степени: храбрости, мужества, выдержки, выдающихся организаторских способностей, незаурядной человеческой даровитости.

    Наконец, требует безукоризненного владения навыками кине?матографического ремесла и, прежде всего, точности видения мира через лупу кинокамеры. Здесь интересно то, что это качество открывали в Кармене не только снятые им кадры, но и его книги,- в зримом описании жизненных деталей.

     В этом — кредо Кармена-репортера, киножурналиста, киногазетчика. Ему не чужды формальные поиски. Но все-таки главное — поймать факт. Показать факт, воздействовать фактом.

    «Но наряду с формальными поисками, — писал Кармен,- которые сопутствовали моей работе, основным направлением был событийный репортаж»

    По сути дела, здесь нет противопоставления, одно не противоречит другому. Но Кармен противопоставляет. Потому что формотворчество, языковые поиски, конечно, важны, однако для него не основное.

    Основное — событийный репортаж, в нем его страсть. […]

    Он был красив. Элегантен и строен, как испанский тореро. Походил на баловня судьбы. На самом деле никогда им не был.

    Кармен сам строил свою судьбу в большом и малом.

    РОШАЛЬ Л. Эффект Кармена // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983

  • Однажды Кармен, которого я встретил на конференции в Союзе кинематографистов, вызвался довезти меня до «Мосфильма» на своей машине. По дороге он сказал мне, что ему понравился мой фильм «Память» и очень жалеет, что много времени я не снимал фильмов.  — Ты режиссер, — сказал он мне.- Тебе надо заниматься не экономикой, а кинематографическим искусством, ты должен делать фильмы. У меня действительно был большой перерыв между «Памятью» и предыдущим фильмом «Жили-были старик со старухой» — почти восемь лет. В этот период я руководил экспериментальной ...

    Однажды Кармен, которого я встретил на конференции в Союзе кинематографистов, вызвался довезти меня до «Мосфильма» на своей машине. По дороге он сказал мне, что ему понравился мой фильм «Память» и очень жалеет, что много времени я не снимал фильмов.

     — Ты режиссер, — сказал он мне.- Тебе надо заниматься не экономикой, а кинематографическим искусством, ты должен делать фильмы.

    У меня действительно был большой перерыв между «Памятью» и предыдущим фильмом «Жили-были старик со старухой» — почти восемь лет. В этот период я руководил экспериментальной студией, а затем Экспериментальным объединением «Мосфильма», в котором по поручению Совета Министров проверялась новая система производства фильмов.[…] Кармен слушал меня внимательно, стал расспрашивать о студии, о наших делах, а потом, подумав, сказал:

     — А как бы ты отнесся, если бы я захотел поставить на вашей экспериментальной студии фильм?

     — Какой фильм? — спросил  я. 

     — Фильм о революционных процессах в Латинской Америке «Пылающий континент».

    Естественно, я отнесся к этому с радостью.

    Через два дня мы уже обсуждали вместе с Карменом контуры его будущего фильма. А еще через неделю мы получили одобрение в Госкино СССР. И хотя были люди, которые возражали, чтобы на нашей студии, которая якобы предназначена только для художественных фильмов, снимался фильм документальный, мы-таки добились согласия министра, и фильм был запущен в производство.

    Здесь я имел возможность наблюдать, как работает Кармен. И в какой-то мере понять секрет его успеха, С момента нашего разговора в машине Кармен совершенно преобразился. Он стал как будто моложе, превратился в сгусток энергии. Он не знал ни минуты покоя и не давал покоя другим вокруг себя, увлекал, заставлял работать. Я видел много на своем веку энергичных и работоспособных людей, но не преувеличу, если скажу, что людей с такой энергией и работоспособностью, как Кармен, никогда не встречал. Он был прекрасным организатором, умел входить в контакты и договариваться со всеми людьми — влиятельными и не влиятельными. Казалось, что он никогда не спит — такой огромный объем работы умел проделать за сутки. И это при том, что был он человеком отнюдь не здоровым. Врачи запрещали ему вылетать в далекие экспедиции. Но он настоял на своем. Сумел уговорить врачей, сумел договориться со всеми инстанциями — и вылетел в Латинскую Америку. Мне рассказывали, как трудно было ему в этот раз, сколько препятствий пришлось преодолеть для того, чтобы снять тот материал, который он привез из Латинской Америки. Он возвратился в Москву совершенно больным. Но не хотел отдыхать, немедленно отправился в монтажную и стал собирать фильм.

    Его картина «Пылающий континент» была одним из лучших его произведений. […]

    ЧУХРАЙ Г. Памятные встречи // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Внимателен он был к людям, вечно занятый, поглощенный делами Кармен? Да. Но без «излишеств». И только когда он видел, что человек весь отдает себя работе. А допустил послабление, пожалел себя, забыл про четкий необходимый ритм — и незамедлительно в тебя упрется осуждающий взгляд. […] Не знаю человека, который настолько ценил бы время, умел бы наполнить его чем-то важным и так откровенно боялся бесцельно его потерять. Даже опасение, что так случится, могло привести Кармена в дурное ...

    Внимателен он был к людям, вечно занятый, поглощенный делами Кармен? Да. Но без «излишеств». И только когда он видел, что человек весь отдает себя работе. А допустил послабление, пожалел себя, забыл про четкий необходимый ритм — и незамедлительно в тебя упрется осуждающий взгляд. […]

    Не знаю человека, который настолько ценил бы время, умел бы наполнить его чем-то важным и так откровенно боялся бесцельно его потерять. Даже опасение, что так случится, могло привести Кармена в дурное расположение духа.

     — Запишите в свою книжечку, Сережа: тот, кто не бережет время, еще не произошел от обезьяны! […]

    Есть такой термин «на боевом взводе». Это значит, что к выстрелу не надо готовиться, нажми спусковой крючок, и пуля сразу полетит в цель. Снимая фильм, Кармен всегда был именно в таком состоянии. Полная мобилизация всех творческих сил и физических возможностей, постоянная готовность оценить любую ситуацию и прореагировать на нее. И это колоссальное напряжение он воспринимал не как повинность, а как благо. И он не мог, да и не хотел понимать тех, кто не разделял этого чувства. Даже намек на такую возможность принимался в штыки. И как я потом понял, Кармен в таких случаях обижался не на собеседника, не на помощника, а за него! Он видел, что человек что-то теряет, чего-то недопонимает, и искренне, глубоко огорчался.

     — Запишите в свою книжечку, Сережа: нельзя быть равнодушным! Нужно быть беспокойным![…]

    «Запишите-ка в свою книжечку…» — не сосчитать, сколько раз я слышал от Кармена этот лукавый совет. Шутливый, потому что книжечки-то не было. И все всерьез, потому что за каждой фразой стоял профессиональный опыт Романа Лазаревича, его мысли и доброе отношение к ассистенту, в котором он видел не живой придаток к штативу, а товарища по работе. И поэтому очень страшно было не оправдать доверие Кармена, подвести его, не сделать так, как он просил или предлагал.

    МЕДЫНСКИЙ С. Запишите-ка в свою книжечку… // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Обдумывая «Неизвестную войну», Кармен все пристальней вглядывался в облик стремительно бегущего времени. Он взвешивал, сравнивал события века, свидетелем и участником которых стал, сверял их с немыслимо сложной и трудной и в человеческом и в производственном плане задачей, которую взялся решать, перешагнув рубеж собственного семидесятилетия. […] Да, ему шел восьмой десяток, и всем, кто его хоть немного знал, видел в деле, кто ведал, как нелегко он живет и работает, стало, я думаю, тревожно. Очень тревожно! Судите сами. ...

    Обдумывая «Неизвестную войну», Кармен все пристальней вглядывался в облик стремительно бегущего времени. Он взвешивал, сравнивал события века, свидетелем и участником которых стал, сверял их с немыслимо сложной и трудной и в человеческом и в производственном плане задачей, которую взялся решать, перешагнув рубеж собственного семидесятилетия. […]

    Да, ему шел восьмой десяток, и всем, кто его хоть немного знал, видел в деле, кто ведал, как нелегко он живет и работает, стало, я думаю, тревожно. Очень тревожно! Судите сами. Двадцать труднейших полнометражных фильмов. […]

    Р. Л. Кармен и слышать не мог спокойно о каких-то там спасительных «блоках», о склейке, перемонтаже и прочих категориях, отдающих ремесленничеством, бескрылостью, формализмом.

    Он стоял горой за смелое, творчески интересное проникновение в тему каждого фильма, настойчиво направлял режиссеров на поиск не только новых, малоизвестных кадров и документов, но и на максимальное использование в их осмыслении выразительных образно-публицистических средств современного документального кинематографа. Надо сказать, что и сами режиссеры в полную меру творческих сил и темперамента искали новых, неординарных решений в этом, казалось бы, тысячу раз игранном и «заигранном» материале и достигли многого. Впоследствии Р. Л. Кармен признал, что они в содружестве с авторами создали произведения, заново осмысленные, нашли яркие, запоминающиеся разработки многих эпизодов, своеобразную драматургию фильмов в то время, когда «некоторые товарищи считали, что ввиду сжатых сроков производства этой программы режиссеры вынуждены будут брать куски, так сказать, „блоки“ из ранее выпущенных фильмов». […]

    Поговаривали, что Кармен не выдержит таких перегрузок, многие видели, как быстро он уставал, раздражался, а временами, что совсем на него не было похоже, впадал в уныние. И все же — нет, не от этой сумасшедшей и суматошной работы. Сама работа держала его в активной, деятельной, мобильной форме. Выбивали из колеи нежданные проявления недобросовестности, амбициозности, стремление выделиться, прорваться на первый план,- случалось и такое. Было от чего пасть духом, сникнуть и пожаловаться на судьбу близкому человеку. Только этим можно истолковать минорные нотки, прозвучавшие в его записке заболевшему Б. Л. Шеру — старому верному другу и товарищу, с которым он не раз снимал и мирную жизнь и войну… Не веришь, что это Кармен, читая его «годы берут свое», «возраст есть возраст»…

    «Я сейчас весь без остатка, — делится он с Борисом Шером в письме от 5 апреля 1978 года (за двадцать три дня до смерти), — погружен в завершение трудного и очень сложного дела с этими фильмами для американского телевидения. Буквально света божьего не вижу, поднимаюсь в шесть утра, а завершаю рабочий день далеко за полночь. Силы иссякают, сердце напоминает о себе постоянно, ведь два инфаркта я уже имел, казалось бы, нужно беречь себя, а я вот так играю с огнем».

    Но это были считанные часы, минуты слабости, спада. Игра с огнем стала его бытием, призванием, жизнью — и подобных часов и минут в ней не наберешь и на сутки. Роман Лазаревич с оттенком честолюбивой гордости, даже некоторого кокетства называл свою работу «махиной», «мясорубкой»… Он жаловался, что порой чувствовал себя и «тяжко и страшновато», а все это, тем не менее, означало, что он жил и работал в родной, привычной себе стихии. А «Великая Отечественная» была его работой, его стихией, как никакая другая работа, и от нее он уйти не мог. Никуда, никогда, ни при каких обстоятельствах. Даже если бы заранее знал, чем и как она для него кончится. Минута в минуту.

    Он многое мог простить, понять, объяснить и себе и людям, а то и защитить, оправдать. Не мог он простить, понять, однако, нерадивости, разгильдяйства, безответственности — они дают о себе знать, как назло, в острейшие, а бывает, и в критические моменты работы, производства. И нередко за кого-то приходится «пахать» другим. Наш многоопытный худрук ломал себе голову, гадая, что это — проклятая «депрессуха», легкомыслие или подленькая привычка — в трудную минуту все бросить, скрыться, уйти в кусты. А для такого человека, как Кармен, не ради красного словца сказавшего однажды: «Я должен быть там, где бой»,- необязательность, малодушие граничили с отступничеством, дезертирством. […]

    Р. Л. Кармен как художественный руководитель «Великой Отечественной» в равной степени отвечал за все двадцать фильмов. […]

    […] работа — какой бы тяжкой, опасной, рискованной она ни была, — никогда его не ослабляла, наоборот! — давала силы, окрыляла, молодила. Любой же самый легкий штиль, вынужденное бездействие, пауза моментально выводили его из строя, заставляли думать о разных невеселых вещах, болеть, раздражаться… К счастью, штилей в его будничном обиходе было немного, и всем, кто его знал, кто обращался к нему по разным важным и случайным поводам, он, как всегда, отвечал: «занят», «некогда», «я в мясорубке», «беседа затянулась…». И никогда, никогда никому! — даже самому близкому человеку — не сказал: «Приезжай… Мне плохо… Что-то дома не так…»

    Мне он сказал нечто подобное за пять дней до смерти, когда у него случился сильный сердечный приступ. Я примчался к нему и увидел старого беспомощного человека,- одного, растерянного, поникшего — ни кровинки в лице. Не знаю, чего он больше в тот час боялся — третьего инфаркта или больницы, в которую его могли отвезти и тогда — прощай картина — вся эта огромнейшая эпопея, которую оставалось лишь озвучить на английский язык… Он глотал пилюли, одной рукой держал меня за руку, а другой прижимал телефонную трубку, чтоб я не звонил врачам: «Подождем немного, может, пройдет, обойдется…» — шептал он. И, представьте себе, прошло!

    Но все чаще его посещали мрачные мысли, и он, выдавливая бодренькую улыбку, внезапно изрекал: «Ничего… Скоро вы отвезете меня на Новодевичье…» Однажды я застал его раскладывающим по конвертам старинные свои фотонегативы, — стал приводить в порядок архив?.. «Ресурс сдает. Выработался. Пора итожить», — проговорил он вновь и как-то отрешенно и виновато улыбнулся.

    СЛАВИН К. Последняя работа // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Удивительна способность этого человека наполнить до предела свою жизнь делами, быть участником интереснейших событий, видеть смысл существования в постоянном поиске, в неудержимом стремлении к освоению новых рубежей. Умение свернуть с проторенной колеи. […]  В перерывах между фильмами, в период относительного безделья, он буквально заболевал. Им овладевала ипохондрия, он становился мрачным. Зато стоило ему придумать новую тему, увидеть новый фильм, как Роман Лазаревич буквально на глазах оживал и с удвоенной энергией брался ...

    Удивительна способность этого человека наполнить до предела свою жизнь делами, быть участником интереснейших событий, видеть смысл существования в постоянном поиске, в неудержимом стремлении к освоению новых рубежей. Умение свернуть с проторенной колеи. […]

     В перерывах между фильмами, в период относительного безделья, он буквально заболевал. Им овладевала ипохондрия, он становился мрачным. Зато стоило ему придумать новую тему, увидеть новый фильм, как Роман Лазаревич буквально на глазах оживал и с удвоенной энергией брался за дело. Ходил, доказывал, пробивал.

    Вскоре после Испании он с кинокамерой в героическом революционном Китае. Целый год пробыл кинооператор в сражающейся стране: 25 000 пройденных километров, 10 000 метров отснятой пленки, десятки исписанных блокнотов.

    Роман Кармен был первым кинематографистом, побывавшим в Особом районе Китая. Он не только создал фильм о борьбе народа за свободу, но и написал книгу «Год в Китае».[…]

    Роман Лазаревич рассказывал о ленинградской блокаде, о товарищах-хроникерах, о войне…

    Говорил он глуховато-грустно и весь был словно в том времени…

     — А молодые? Те, которые родятся после войны? Поверят ли : они, что могло быть такое?

    Ответственность за память о пережитом — на нас. На людях нашего поколения…

    Эта мысль неотвязно преследовала его, не давала покоя.

    Возможно, она сыграла не последнюю роль в его твердом решении принять предложение Госкино и возглавить работу над «Великой Отечественной».

    Кармен прекрасно понимал, что сил физических у него немного — постоянно болело сердце, одолевала усталость, копившаяся годами.

    Но он шел на риск, где ставкой была жизнь. […]

    Убежден, что никто другой не смог бы осилить весь цикл работ по программе «Великой Отечественной». […]

     В последнее время онтвердо решил добиватьсясоздания отдельной — пусть небольшой — документальной студии политического фильма. Рассказывая о своих планах, он говорил мне:

     — Ищи темы, старик, чтобы сразу — в бой.

    Уже весной он окончательно решил в последний раз набрать документальную мастерскую во ВГИКе. […]

    Он прошел весь путь, и несколько сантиметров отделяло его от последнего шага…

    Отказало, не выдержало сердце…

    ГЕЛЕЙН И. Жажда жизни // Роман Кармен в воспоминаниях современников. М., 1983.

  • Трудно, невозможно было снимать наше горе, наши потери. Вспоминаю, что когда я увидел, как на моих глазах был сбит советский самолет, и когда были обнаружены трупы летчиков, я не снимал это, просто не снимал! У меня камера была в руках, и я, давясь слезами, смотрел на это, но не снимал. Теперь я себя проклинаю за это… …Может быть, поэтому первые материалы выглядели на экране не так как в действительности на войне. Было мало измученных, усталых солдатских лиц, бойцов в крови, ...

    Трудно, невозможно было снимать наше горе, наши потери. Вспоминаю, что когда я увидел, как на моих глазах был сбит советский самолет, и когда были обнаружены трупы летчиков, я не снимал это, просто не снимал! У меня камера была в руках, и я, давясь слезами, смотрел на это, но не снимал. Теперь я себя проклинаю за это…

    …Может быть, поэтому первые материалы выглядели на экране не так как в действительности на войне. Было мало измученных, усталых солдатских лиц, бойцов в крови, в грязи, в болотной жиже… Трупы, похороны, такие, например, как похороны сержанта Буланова. Кто снял этот кадр — может быть, тот оператор, которого сейчас самого закопают в землю?

    СЛАВИН К. Роман Кармен: Играю с огнем!.. М., 1989.

  • В 1960 году, когда я поехал поступать во ВГИК, набора в игровую режиссерскую мастерскую не было […] Пришлось выбирать между мастерскими научно-популярного и документального кино. Поскольку я был в школе середнячком в «умных науках», выбор пал на второе. […] Набирал нашу мастерскую Р. Л. Кармен (он в тот год впервые был приглашен преподавать во ВГИКе) — это имя мне было знакомо, хотя о его фильмах я ничего толком сказать не мог. Скорее, он был мне известен как общественный деятель. Дело ...

    В 1960 году, когда я поехал поступать во ВГИК, набора в игровую режиссерскую мастерскую не было […] Пришлось выбирать между мастерскими научно-популярного и документального кино. Поскольку я был в школе середнячком в «умных науках», выбор пал на второе. […] Набирал нашу мастерскую Р. Л. Кармен (он в тот год впервые был приглашен преподавать во ВГИКе) — это имя мне было знакомо, хотя о его фильмах я ничего толком сказать не мог. Скорее, он был мне известен как общественный деятель.

    Дело в том, что я — коренной бакинец, и то, что известный режиссер Роман Кармен снимал большой документальный фильм о «наших» нефтяных промыслах в море (туда меня «катал» временно устроившийся матросом на танкере школьный друг), я не мог не знать, — даже не вникая в подробности этой истории. […]

    …Так вот, до учебы во ВГИКе я не видел ни одного фильма Кармена. […] Это обнаружилось во время экзаменов: Кармен, конечно, не мог не спросить меня, бакинца, видел ли я этот фильм. Все бакинское, с Ленинской премией связанное, было ему небезразлично. […] Я спокойно признался, что не видел. К моему удивлению, такой «промах» (это я почувствовал по лицу Кармена) мне не повредил: мастер, огорчившись, только ругнул кинопрокат, не пропагандирующий документальные фильмы. […]

    Ничего вздорного, случайного, «игрового» в нем и предположить было нельзя, — никаких «излучений» артистизма, величавой «гениальности» или широкой, распахнутой натуры…

    Я тогда не представлял (по невежеству провинциала), что передо мной, в общем-то, сидел человек-легенда. […]

    Кармен, безусловно, умел делать себя, свою судьбу и славу, и это гармонировало с его мужской красотой. Да, он был красив — без намека на слащавость во внешности и при отсутствии «правильных» черт в лице. Понимаю, что сбился на восторженный лад, но в нем действительно была словно изнутри высвеченная красота мужчины,-и мужество как главная «составляющая» ее… […]

    Я вспоминаю, что мы частенько сердились на «своего» Кармена: преподавателем он, с точки зрения педагогики, был очень посредственным (с годами, как рассказывают, немного «вырос»). Работа на ЦСДФ ему, естественно, была дороже преподавания во ВГИКе, ради которого он ничем не жертвовал. Бывало, он месяцами не показывался в мастерской, занятый своими фильмами, (правда, в других мастерских происходило то же самое). И тогда копилась в нас злость на Кармена, раздражение и даже враждебность к нему: вот гад, забыл о нашем существовании! […]

    Надо сказать, что Кармен был добрым человеком. Так, во всяком случае, воспринимал его я — и не только потому, что он явно хорошо отнесся ко мне на вступительных экзаменах (в период учебы его отношение ко мне было таким же, как ко всем). Ни у кого из моих сокурсников, кажется, не было повода жаловаться на несправедливость Кармена. Мастер был снисходителен к неизбежному студенческому лентяйству, безалаберности; он понимал, что различный уровень их творческой одаренности со временем проявится. Не было никаких «репрессий», отчислений из института и т.п. Не было у него и «любимых учеников» […]: отношения со всеми нами строились по принципу соблюдения субординации.

    Может, в этом что-то шло от безразличия, от некоторого равнодушия «великого человека», по горло поглощенного живой и активной киношной практикой. Ведь человек этот обладал колоссальной пробивной силой, да и действовать ему приходилось чаще всего на правительственном уровне. Он был, безусловно, «столпом» пропаганды, одним из «полномочных послов» советской власти, — не просто кинорежиссером, но и общественным деятелем. Думается, что его пробивная сила (в одной из бесед с нами он подчеркнул, что это — необходимое качество документалиста) в определенных обстоятельствах становилась пробойной и даже убойной… Может быть, понимая это и помня жестокое время 1930—1940-х годов, он проявлял человечное, сострадательное в целом, отношение к зависевшим от него людям, даже осторожное (если не подчеркнуто бережное). Так до сих пор хочется думать мне, так сложились отношения Кармена со студентами первой его мастерской во ВГИКе. Правда, как говорили наши ребята, работавшие, как и он, на ЦСДФ, судьба бывших студентов его не интересовала. […]

    (…) когда я привез свою первую профессиональную картину, сделанную на иркутской студии, то, прежде всего, перед ее защитой в качестве дипломной работы во ВГИКе, я показал ее Кармену… И мастер вдруг обнял и расцеловал меня, сказав: «А научил я вас кино делать!»… Поцелуй Кармена — это дорогого стоит! […]

    Говорить о том, что он был крупнейшим кинематографическим идеологом коммунизма (в уничижительном смысле), — нелепо и бессмысленно, более того, несправедливо. В те времена его позиция была чем-то само собой разумеющимся, — так церковь для того и существует, чтобы славить Бога и «пропагандировать» религию… Для пропаганды тогда работало и наше документальное кино — весь его гигантский, сложный, разветвленный аппарат, не имеющий аналогов в мире. […]

    Он был, конечно, правоверным коммунистом, но настолько погруженным в гигантскую сталинскую кухню кинематографа, что ему было безразлично, мне думается, кто там правит на дворе — Сталин, Хрущев, Брежнев… […]

     В брежневскую эпоху Кармен вписался легко. Собственно, ему и «вписываться» не надо было: слишком велика была его фигура, его авторитет. […]

    Но случалось, что Кармен делал изредка и «мелочевку» (короткометражные ленты) — не одни только «супер-колоссы». […]

    Творил он в условиях, о которых ныне и мечтать нельзя. Вспоминая об этом, до сих пор диву даюсь: сколько техники, пленки, специалистов, какие денежные затраты — и всего-то на 20 черно-белых минут агитки, которую через пару месяцев забудут… Кинопортреты и вообще предвыборный репортаж снимали для Кармена десятки и десятки кинооператоров — во всех концах Союза (по его заданию или по собственному выбору). Он просматривал и браковал множество сюжетов. […]

    Он создал один безусловный шедевр — «Суд народов» (1946), фильм о Нюрнбергском процессе. Такая тема «выпадает» режиссеру, считайте, как исторический подарок судьбы. Но, в силу уникальности, этот опыт не может быть широко распространен: что мог дать мировой суд над главными нацистскими преступниками, например, мне, снимавшему кино про бамовцев и гидростроителей Сибири, о проблемах брежневского социализма (уже трещавшего по швам)? Герои и темы, в общем-то, диктуют и краски, и ритмы, и приемы построения композиции… Но «Суд народов» был прекрасным фильмом, причем вполне современным. Чувствовалось, что Кармен не просто гордился им, — это была, вероятно, его самая великая любовь (после Кубы)! […]

    Почти дословно запомнилась мне речь Кармена — его урок в мастерской по поводу крупного плана на экране.

     — Я стараюсь снять любое красивое — то есть выразительное — лицо, как только его увижу. Я не знаю и не задумываюсь (до поры до времени), зачем оно мне, как и с чем будет связано, в какой эпизод войдет и т. д. Это — мой «загашник», копилка, я помню о ней и пополняю, знаю по опыту: пригодится. Увидел красивую девушку — снял крупный план. Или старуху — морщинами изборождена, космы седые ветерок колышет, глаза глубоко запали, но горят, выжигают черным огнем, отлично! Старческие лица вообще выразительны… Мужественное, волевое лицо рабочего человека, скуластое, прокопченное солнцем; пусть он небрит — щетина тоже краска, порой о многом (о жизни, о судьбе) может намекнуть. А как прекрасны детские лица! Вообще — бездна разнообразия в человеческих лицах. Не поленитесь: остановитесь, подойдите, разговоритесь, объясните и попросите, — и обязательно снимите крупный план. […]

    (…) Мастер был дорог нам, им хотелось любоваться.. «Мастер» означало «Учитель». «Учиться у Кармена» значит — и в мастерской Кармена, и, главное, — у самого Кармена.

    ХОМЕНКО В. Классик без ретуши, или «Пария» о Крамене // КЗ. 2006. № 55.

ПАРТНЕРЫ


   


Яндекс.Метрика